12...14 
Вячеслав Инкижеков: «У нас очень темная профессия»
Я начал рисовать ноты раньше, чем научился писать. В пять лет родители отдали меня учиться музыке. Вовсе не потому, что увидели во мне будущего музыканта: просто хотели, чтобы ребенок был чем-то занят.
У нас дома был бабинный магнитофон и записи Сальваторе Адамо. Когда родителям надо было, чтобы я не путался под ногами, они включали магнитофон, и были спокойны: пока «катушка» не кончится, я буду стоять на стульчике и слушать. Ну и танцевать иногда.
В школе мы с пацанами особенно следили за прогнозом погоды. Если на улице мороз, и уроки отменили, значит – ура! Можно весь день играть в хоккей.
Слушаем! Симфонический оркестр: |
Если бы не стал музыкантом... не знаю кем бы я стал. Все время думаю об этом. Наверное, как и мой отец, инженер, занимался бы чем-то, связанным с теле-радиовещанием, может быть, кабельным телевидением. В детстве очень интересовали шахматы. Я даже в шахматную секцию ходил. Но в итоге стал музыкантом.
Музыка и математика очень близки. Музыка – тоже точная наука. Например, когда играешь на скрипке, руки должны работать безошибочно и быстро, как калькулятор.
Начинать учиться играть на скрипке очень трудно. Через это надо просто пробиться. Во время игры на скрипке мы совершаем много неестественных движений, которые в обычной жизни не используем. Скрипка заставляет мозг работать на полную катушку. Известно, что даже мозг выдающихся людей использует только 10% от своих возможностей, но поскольку скрипка требует не только слуха, но и высокой точности каждого движения, мозг вынужден подключать резервы. В итоге дети-скрипачи постепенно начинают лучше учиться в общеобразовательной школе. А в Бишкеке даже проводили эксперимент: обучали музыке детей из коррекционной школы, и вы не поверите, в итоге они догоняли своих сверстников из обычных школ.
Музыкальные педагоги – часто садисты. Как и балетные. Как и режиссеры. Все потому, что ни один человек не захочет мучить себя добровольно. А музыка и искусство вообще – это как спорт больших достижений. Здесь надо пахать. Не всегда это достигается уговорами.
Ростропович издевался над своими студентами. Его ученица, известная виолончелистка, профессор Московской консерватории Мария Чайковская рассказывала, как однажды она лежала с температурой под сорок. Приехал Ростропович, накачал ее импортными лекарствами (раньше их было не достать) и повез на репетицию. В другой раз поранила руку: «Я играю, кровь бежит из-под пальцев, а он сидит – совершенно счастливый». А ведь когда его показывают по телевизору – милый человек. Совсем не похож на садиста. Но кто его осудит за подобные вещи? Он сделал из Чайковской великого музыканта. Какими методами достигались большие цели – истории уже не так интересно.
Я играл в ресторане. В Бишкеке, пока учился в консерватории, вместе с друзьями подрабатывал вечерами. Если ты музыкант, надо уметь играть хорошо любую музыку.
Я не думал, что стану дирижером. Просто кто-то должен был взять на себя эту работу. Пришлось практически оставить скрипку. Не хватает времени.
Свою первую дирижерскую палочку сделал из удочки. Потом мне друзья из Америки привезли настоящую. Палочки легко ломаются. Их сейчас делают из углепластика, это достаточно прочный материал, но они все равно очень тоненькие. Для дорогих палочек выпускают специальные красивые футляры. Моя стоит около 10 долларов. Я ее просто ношу в сумке.
Раньше вместо палочки у дирижера была большая палка – батутта. Ею он отбивал ритм, ну и до головы музыканта, наверное, мог дотянуться, если что... Потом выдающийся скрипач, композитор и дирижер Людвиг Шпор заменил палку на скатанную из бумаги трубочку. Дирижер все-таки не метроном, да и музыканты – не глупые люди, им нужно только точно показать, а они сыграют.
В Алма-Ата жил саксофонист – ветеран войны. У него была феноменальная читка с нотного листа. Ноты можно было ставить хоть вверх ногами, он играл блестяще. Когда его спрашивали, где он этому научился, и в чем секрет, он рассказывал такую историю. В лагере военнопленных немецкий офицер, узнав, что он профессиональный саксофонист, поручил ему собрать духовой оркестр из военнопленных. Немец очень любил музыку, а уровень ансамблевой игры достигался своеобразными методами: на пульте у «дирижера» всегда лежал кольт.
Есть оркестры, которыми правят дирижеры, но в наше время все чаще бывает наоборот. Диктатура дирижеров была распространена в первой половине 20-го века. А потом все поменялось. Возьмите хотя бы Венский филармонический оркестр. Как привыкли, так и играют. И попробуй им что-нибудь навязать, какое-нибудь свое виденье! Оркестр высочайшего уровня, со сложившимися традициями. Например, они уже больше 50 лет играют 1 января новогодний концерт, посвященный семье Штраусов, и будут играть еще столько же. Дирижеру остается только смириться.
В России невозможно играть первого января. Традицию Венского оркестра пытались перенять в Красноярске. Дирижер взмахнул палочкой, и... никто не отозвался. Не для нашей это страны – выходить на работу после новогодней ночи.
Каждый музыкант в оркестре считает, что он – особенный. Бывают обиды на дирижера – не так посмотрел, не то заставил сыграть, не заметил.
Иногда, бывает, и «подеремся». Но это нормально. У творческих людей свои тараканы в голове. Я не диктатор, хотя, признаться, иногда об этом жалею, но все же считаю что дирижер и оркестр должны быть партнерами.
В музыке можно зашифровать сколько угодно ругательств. У Шостаковича есть виолончельный концерт, в основе которого заложена ненормативная лексика. Простая публика слушает себе, да слушает, и ничего не подозревает. Профессионалы же эту музыкальную матерщину знают. Этому нигде не учат. Но информация живет в воздухе. Передается от одного поколения музыкантов к другому.
Я не умею петь. Не научился. Разве что с дочкой поем караоке. Да и на концертах, когда увлекаюсь, бывает, мычу довольно громко. Это даже иногда слышно в зале, не говоря уже про запись. Слушаешь потом фонограмму, а там кто-то воет...
Для солистов тексты – просто беда. Мелодия прочно сидит в голове, а вот слова то и дело путаются. На одном из концертов солистка выходит и говорит мне: «Я забыла слова второго куплета». Что делать? Второй куплет я как суфлер ей подсказывал. А оркестр умирал со смеху, потому что, как выяснилось, подсказывал я довольно громко.
Первый фрак мне шили по «советским» лекалам, в ателье Дома Быта, точно по ГОСТу. Отличный был фрак, недавно пошили новый, уже в другом ателье. Он сидит хуже.
Мама ходит почти на все концерты. Думаю, если бы папа был жив, он бы тоже гордился, что сын стал дирижером. Когда я вернулся после консерватории в Абакан и пошел работать учителем музыки в школу, с окладом в 200 рублей, он очень переживал: столько лет отдано учебе, скрипке – и вот результат.
Шальные деньги не имеют к нам никакого отношения. И не будут, видимо. Люди, которые работают в оркестре, учились профессии по 15-20 лет, но какие деньги мы им можем предложить? Все где-то подрабатывают - по ресторанам и праздникам. Неправда, что музыкант должен оставаться «голодным», мол, ему хватит и музыки. Музыкант должен быть достаточно сытым, чтобы во время репетиций не думать, как бы ему успеть сбегать еще на какую-нибудь работу и где взять денег.
В 91-м году я попал в аварию и сломал руку. Полгода было не ясно – смогу ли я играть на скрипке или нет. Поначалу я был даже счастлив: решился вопрос, моя совесть чиста, на скрипке поставлен крест, займусь чем-нибудь другим. После консерватории жить на 200 рублей – не слишком большая радость. Занялся фотографией, увлекся техническими разными вещами, а через полгода мне стало плохо. Кто-то из музыкантов сказал, что тот выброс творческой энергии, какой бывает на концерте, не заменить ничем. Если ты не играешь, то это в тебе копится и начинает мучить. Я физически ощутил, что не могу не играть.
Музыкантов тошнит от «Ласкового нежного зверя». Равно как и от вальсов семьи Штраусов. Но публике такой репертуар нравится. И мы играем. Обидно, что когда оркестр берет действительно интересные, сложные вещи, играет их прекрасно, это остается непонятым. Публика не готова их принять. И это беда не только Абакана – России в целом.
У меня нет проигрывателя в машине. Я так устаю от музыки на работе, что в машине ничего не слушаю. Если и вне работы слушать буду – с ума сойду от звуков.
Музыка мне снится. В основном тогда, когда переработал. Не отпускает даже во сне.
В классике повторы встречаются сплошь и рядом. У Грига, например, есть явно бетховенские цитаты. Не думаю, что он намеренно крал у него. Но повторов много, и не только у Грига. После Баха было уже столько создано, что трудно не повторяться. Многие сегодняшние мелодисты не обременены знаниями, им кажется, что они написали абсолютно свежую, ни на что не похожую вещь, но настоящие музыканты сразу чувствуют, что и откуда заимствовано.
Во истину, меньше знаешь – крепче спишь.
Я не люблю алкоголь. Не согласен, что талантливый человек, тем более – музыкант, обязательно должен пить. Когда какой-то праздник в оркестре, я и от газировки бываю точно такой же веселый, как остальные от шампанского. Шампанское, кстати, вообще не люблю. У меня от него голова болит. Могу выпить хорошего коньяка, да и то, немного, просто чтобы поддержать компанию. Еще в юности прочитал, что одна капля алкоголя убивает тысячи нервных клеток. Любой талант можно пропить. Примеров тому сколько угодно.
Сегодня даже классический музыкант должен делать шоу. Просто хорошо играть уже недостаточно. Исполнителей с потрясающей техникой в мире уже не единицы, десятки. Публику надо удивлять. Придумать какой-то жест, необычную прическу, лицом работать. Есть у тебя такая «фишка» – будешь чаще гастролировать по миру, ведь публике это нравится. Это, кстати, не издержки нашего времени. Подобными хорошо отрепетированными трюками удивляли публику еще столетия назад. Описан случай, например, когда с рояля падала свеча, пианист ловил ее на лету, не переставая играть одной рукой. Публика: «Ах!» Но самое интересное, что в другом городе, на тех же самых аккордах, свеча снова падала, пианист ее ловил, публика ахала...
Обожаю рыбалку. Люблю уехать подальше от шума, от города. Купил наконец-то хороший японский лодочный мотор. Тишина и рыбалка – лучший отдых.
Если оркестр сыграл хорошо – хвалят музыкантов. Если плохо – всегда виноват дирижер.
Ронять ноты – плохая примета. Музыканты в это верят.
Сюрпризы могут случиться на каждом концерте. Никогда не угадаешь, как все пройдет. Бывает репетиционный процесс идет гладко, а на концерте сыграли не так, как хотелось бы. А бывает, наоборот: репетировали в авральном режиме, зато сыграли отлично.
Головная боль – возить виолончели и контрабасы на гастроли. Для наших российских авиакомпаний инструменты – такой же груз, как и чемоданы. Мы получаем их на ленте выдачи багажа, среди сумок и коробок. И при погрузке с инструментами не очень-то церемонятся. Только однажды летели чартерным рейсом и смогли договориться пронести виолончели в салон, поставили их на «пятачки» перед аварийными выходами. В остальных случаях, хочешь сохранить инструмент – покупай на него еще один билет и сади в кресло.
Наш частый гость, виолончелист Денис Шаповалов (Москва), купил себе в Лондоне специальный бронированный кофр для виолончели: в основном для российских авиалиний, за рубежом таких проблем меньше.
Если сыграли неудачно – ложусь спать, чтобы поскорее об этом забыть. Если совсем неважно сыграли – смотрю телевизор. Если сыграли хорошо – тоже не спится. От хорошего и плохого не спится почти одинаково.
Дирижирование – очень темная профессия. Анархия творится в нашем дирижерском мире. Всяк делает по-своему.
